В этот промозглый вечер, возвращаясь из редакции, я с порога наткнулся на ремонтников, которые в очередной раз копались в нашем лифте. Вместо привычного эха механизмов — звон инструментов и негромкая ругань. «Часа два, не меньше», — буркнул бригадир в ответ на мой вопросительный взгляд. Подниматься на девятый этаж пешком мне, человеку за шестьдесят, было равносильно восхождению на Эльбрус, а поэтому я махнул рукой и нырнул в кофейню напротив — согреться чашечкой горячего американо и скоротать время. Заказал, огляделся, и вдруг обнаружил, что в дальнем углу сидит Татьяна — моя соседка с площадки этажом выше. Та самая Татьяна, которую я помнил совсем крохой, и которая теперь при встрече в лифте (когда он работает) неизменно произносит «здрасте, дядя Женя» с такой интонацией, будто я — древний экспонат из краеведческого музея. Я уже хотел тихо ретироваться, но она заметила меня и помахала рукой, украшенной ногтями, которые могли бы служить наглядным пособием по теме «опасные хищники мезозойской эры».

— Дядя Женя! — защебетала она, — какая встреча! Садитесь, я как раз тут письмо пишу! Вы же журналист, вы должны оценить.

Я тяжело вздохнул — вежливость не позволяла уйти, да и кофе здесь был действительно хорош. Пристроившись напротив неё, я приготовился к монологу. Татьяна, как обычно, выглядела сногсшибательно: губы, накачанные до размеров спасательного круга; брови, начерченные с точностью топографической карты; и нос — в детстве усыпанный веснушками и озорно задиравшийся вверх, — который теперь какой-то чересчур ретивый хирург превратил в точную копию клюва дятла, очевидно, для того, чтобы ей удобнее было выстукивать свои интеллектуальные откровения. Довершали портрет ногти, покрытые стразами, — они внушили бы уважение даже Фредди Крюгеру.

— У меня новый краш, дядь Жень, — доверительно сообщила она, томно закатив глаза. — Евгений. Мы познакомились в чате любителей инди-кино. У него ник «Онегин_2024». Вы себе представляете? Он — Онегин! Это же судьба! Я уже на чилле от одной мысли, что мы можем шиппериться.

— Таня, — сказал я как можно более нейтрально, — а кто такой Онегин, по-твоему? Ну, тот, чьим ником ты так вдохновилась?

Она замерла. Её идеальные брови поползли вверх, губы приоткрылись, и на лице отразилось глубокое интеллектуальное страдание. Она явно пыталась вспомнить что-то из школьной программы или хотя бы из тех самых чатов, но в голове, судя по всему, шла отчаянная битва между образами из сериалов, мемами и смутными обрывками уроков литературы.

— Ну… — протянула она наконец, нервно теребя замысловатый локон. — Это… это такой… ну, дерзкий тип? Из 90-х? Или… нет, погодите! Он же у Пушкина. Такой… ну, весь из себя мачо, но с депрессией. Типа Бэтмен, только в цилиндре и без плаща. И… он всех посылал, да? Такой себе рэдфлаг, но эстетичный. Я поэтому и влюбилась в ник! Это же вайб!

— То есть Онегин, по-твоему, — это «Бэтмен в цилиндре», который всех посылает и страдает от экзистенциального кризиса? — переспросил я, с трудом сдерживая улыбку.

— Ну да! А что? — насторожилась она. — Разве нет? Я же вспомнила! Ещё со школы! Он же не хотел жениться на Татьяне, он её динамил, троллил, а потом, когда она уже замужем, вдруг спохватился. Типичный абьюзер с травмой. Таких сейчас полно на сайтах знакомств. Но мне почему-то именно таких и хочется спасать. Это моя фишка.

— Татьяна, — вздохнул я, — Онегин — это не абьюзер с травмой, и уж точно не персонаж комиксов. Это собирательный образ лишнего человека — образованного, умного, но совершенно опустошённого, разочарованного в жизни дворянина, который не знает, куда приложить свои силы. Он не «посылал всех» от крутости, а страдал от собственной ненужности и внутренней пустоты. И да, он оттолкнул Татьяну не потому, что «динамил», а потому что не был способен на настоящие чувства и боялся их. А когда понял, что любит, — было уже поздно.

Она слушала меня с открытым ртом, и по её лицу было видно, как внутри неё происходит мучительный процесс перезагрузки. Борьба между «это же классика, надо бы запомнить» и «какая разница, главное — красивое имя для чата» длилась несколько секунд.

— Ну… — выдавила она наконец. — А я и не знала… Я думала, он просто такой стильный грустный парень… Мне казалось, раз он Онегин, значит, он будет меня игнорить, а я его добиваться, а потом хэппи-энд. Типа, как в «Сумерках», только с поэзией.

— В «Сумерках» вампир, который ходит в школу, а здесь — дворянин, который убил на дуэли друга из-за глупой ревности и всю жизнь потом мучился. Тебе такой сценарий нужен?

Она насупилась, но тут же нашлась:

— Ну и ладно! Зато я теперь буду знать. Главное, что он Онегин, а не какой-то там базовый. Я усмехнулся. — Забавно.— Мы с твоим Онегиным, выходит, тёзки.

Она удивлённо моргнула, и на её идеально нарисованном лице снова отразилось искреннее недоумение.

— Тёзки? — переспросила она, растягивая слово. — Тё-з-ки… А это как, дядь Жень? Какое-то слово древнее…

— Тёзки, — терпеливо пояснил я, — это люди с одинаковыми именами. Меня зовут Евгений. Его зовут Евгений. Мы — тёзки. Понимаешь?

Она на секунду зависла, переваривая информацию. Брови сошлись к переносице, губы сложились в трубочку.

— Но… — протянула она наконец. — Вы же дядя Женя! А он — Евгений! Это же разные имена!

— Татьяна, — вздохнул я, — Женя — это сокращение от Евгений. Как Татьяна — Таня. Или Наталья — Наташа. Одно и то же.

Она смотрела на меня с искренним изумлением, явно пытаясь переварить услышанное, но мозг, судя по всему, выдавал ошибку загрузки. Губы приоткрылись, глаза расширились, а на лбу проступила едва заметная складочка — редкий признак мыслительной деятельности.

— Жесть… — выдохнула она наконец. — А я и не знала… Я думала, Женя — это отдельное имя. Как… ну, как Серёжа и Сергей — тоже одно и то же, да?

— Именно.

— Вааще… — Она потрясённо покачала головой, переваривая это невероятное открытие. — Век живи — век учись, как говорится… Ну и ладно! — спохватилась она, тряхнув головой. — Главное, что он Онегин, а не какой-то там базовый.

Я не стал развивать тему, потому что в глазах у неё уже зажглась новая мысль. Достав  из сумочки телефон, она с видом оратора, вещающего с трибуны, начала читать:

— «Евгений, че́кай. Я знаю, что для пацанки писать первой — так себе кринж…»

— Пацанка? — переспросил я, с едва заметной усмешкой. — Ты? Та, что позавчера здесь полчаса доказывала баристе, что латте должен быть ровно 60 градусов, потому что «у тебя, наверное, молоко не той жирности, я чувствую»? Ну-ну. Пацанки обычно не парятся по таким тонкостям. Но, видимо, ты — пацанка-гурман. Оригинально. Свежо.

— Я многогранная, дядя Женя! — фыркнула она, но в голосе проскользнула лёгкая неуверенность — моя ирония достигла цели. — Я могу быть и пацанкой, и леди. Это моя фишка. Слушайте дальше.

Я пожал плечами, и она продолжила:

— «Но у меня лав-инжек под 300, и я просто не могу думскроллить дальше… Ты просто имба, серьёзно. С тобой не надо притворяться под хайп, не надо выдавать вайб «ой, всё, я такая загадка». Я тебя спалила ещё на той тусе — у тебя лицо не как у всех этих базовых бро. Ты какой-то из другой вселенной, реально альт-режим…»

— Лав-инжек, — повторил я, пробуя это слово на вкус, как пробуют неизвестный соус. — Звучит как название нового сердечного препарата. Тебе не кажется, что Онегину твоя сердечная недостаточность покажется несколько… ну, неубедительной?

— Это метафора, дядя Женя! — обиделась она. — Вы старой закалки, вы не понимаете. Я просто стэню по нему, чилю и шипперю нашу пару. Ну какая же это крипота — признаться? Вся база в том, что я смелая.

Я поднял бровь, сделав вид, что понял, и промолчал. Она читала дальше с удвоенным воодушевлением:

— «Я уже нафантазировала себе вайб «мы вместе, смотрим инди-кино, ждём апокалипсис». Кринж? Может быть. Но я устала жить с этими чувствами в телефоне. Ты либо будешь меня хейтить, либо зачекишься с ответкой. Просто дай знать, ок? А то уже сил нет на все эти бессонницы и мемы про тревожность…»

Она перевела дух и с драматическим пафосом закончила:

— «Крч, сорян за палинг души. Но других вариков у меня нет. Лав, Татьяна.»

Она откинулась на спинку стула и уставилась на меня с видом победителя, ожидая аплодисментов.

— Ну? — спросила она. — Гениально? Я вложила всю душу!

— Ты вложила душу в «крч», — медленно произнёс я, стараясь подбирать слова. — Что ж, это очень… современно.

Она надулась, но тут её телефон радостно пиликнул. Татьяна вскрикнула и впилась глазами в экран.

— О! Он ответил! — завопила она, прочитав вслух: — «Но я не создан для блаженства; Ему чужда душа моя…» — Она подняла на меня сияющий взгляд. — Видите, дядя Женя! Он пишет стихами! Он сам сочиняет! Он проникся моим лав-инжеком!

Я взял её телефон, пробежался по строке, вздохнул и вернул обратно.

— Таня, это не он сочинил. Это Пушкин. Цитата из того самого «Евгения Онегина», о котором мы только что говорили. Он тебе просто скинул строчку из книжки. Кстати, похоже, твой «Онегин_2024» Пушкина всё-таки читал, в отличие от некоторых, кто путает его с Бэтменом. Это уже делает его на голову выше тебя.

Она на секунду опешила, но тут же нашлась с невероятной лёгкостью:

— Это же ещё круче! Мы на одной волне! Я ему авангард, — он мне — классику. Идеальный тандем! Я его вдохновляю, а он меня просвещает! Два интеллекта летят в одной упряжке, просто на разных скоростях. И вообще, какой рэдфлаг — быть сложным? Это же соево, но интересно! Пусть хоть гэтсбинг устраивает, я готова.

— Ты хоть знаешь, кто такой Гэтсби? — спросил я, но она меня уже не слушала. Она перечитывала сообщение, комментируя глубину мысли, и уже мысленно примеряла свадебное платье.

— «Не создан для блаженства» — это же про него! Он такой сложный, такой надломленный! Мы созданы друг для друга! Если он и насыпет мне ногтей своим характером, я не сдамся!

Она вскочила, чмокнула меня в щёку, оставив на моей щетине отчётливый след от помады, и выпорхнула из кофейни — словно бабочка, взмахнув ресницами, как опахалами. На столике осталась свежая царапина — видимо, она задела поверхность своим маникюром, и официант, увидев это, тяжко вздохнул.

Я остался один. Допивая остывший кофе, я смотрел на царапину и думал: что же станет с нашим языком лет через пятьдесят, если такие Татьяны будут объясняться исключительно «крч», «лав-инжеками», «шиппериться» и «чилить», а такие Онегины — отвечать цитатами из поэтов, которые они выучили ради статуса, а не ради души? Наверное, тогда на уроках литературы вместо «Евгения Онегина» будут проходить «Чатик Онегина в Телеграме», а вопрос «кто такой Онегин» станет притчей во языцех и эталоном олимпиадного задания, на которое даже самые продвинутые школьники будут отвечать: «Ну, типа Бэтмен в цилиндре». А письмо Татьяны будет звучать примерно так:

«Я к вам пишу — чего же боле?

Что мне ещё настукать вам? 

Теперь я знаю: в вашей воле 

Меня заслать в игно́р и в шлам. 

Но вы, к моей несчастной доле 

Хоть каплю кринжа сохраня, 

Не кинете в зашквар меня…»

А дальше — сплошной «лав-инжек» и «палинг души» в рифму. Вместо «я вас любил» мы будем писать: «лав ю, сорян, что не срослось», вместо «я помню чудное мгновенье» — «запомни тот момент, краш». «Гений чистой красоты» плавно перерастёт в «альт-режим без базы». Смешно? Наверное. Если смотреть со стороны. Но чем дольше я сидел в пустеющей кофейне, тем больше мне казалось, что смех здесь — лишь ширма. Мартин Хайдеггер когда-то сказал — «Язык есть дом бытия». А если дом этот возводят из слов, которые не выдерживают даже лёгкого ветра школьной программы, то что же останется от самой души? Разве что «палинг» да «имба» на обломках великого и могучего. И когда-нибудь потомки, перебирая современные тексты, будут гадать: мы ли это говорили или пришельцы из иных миров, занесённые случайным метеоритом.

Я расплатился и вышел на улицу. Смеркалось. В витрине букинистической лавки тускло желтели корешки старых книг — тех самых, где слова были настоящие, без всей этой зумерской мишуры. Я задержал взгляд на одном из корешков — «Евгений Онегин», издание прошлого века. Я остановился, провёл пальцем по пыльному стеклу, будто пытаясь дотронуться до той эпохи. Потом вздохнул и пошёл дальше. Книги лежали и молчали. И, кажется, вздыхали — в унисон со мной.

Евгений Дьяков.