На днях со мной приключилась беда: сломался телевизор. Сначала я, признаться, расстроился — как же так, отключили от живительного источника, из которого льётся уверенность, что всё у нас самое-самое, всё растёт и как всем прекрасно живётся. А потом, в наступившей тишине, начал оглядываться по сторонам. И чем больше оглядывался, тем сильнее менялось моё настроение. Оно не то чтобы испортилось — скорее, приобрело философический наклон. Я стал задумываться о реальности. Реальность, скажу я вам, тоже своего рода телевизор, только без кнопки выключения и с очень странной картинкой. А картинка была такая, что я чуть было не впал в меланхолию, но тут, на моё счастье, зашёл приятель — человек обыкновенный, но с претензией: служит где-то в присутствии, ведающем радостными показателями.

— Ты, — говорит, — зря хандришь. У нас рост кругом необычайный. Ты почитай, что пишут.

И кладёт передо мной бумагу. Я поглядел — буквы смирные, цифры сытые, упитанные. Чувствуется, что за каждой стоит не меньше трех подписей с печатью.

— Давай, — говорю, — разберем по-товарищески.

— Начинай, — соглашается он.

— Вот первый пункт, — тыкаю я пальцем. — «Обрабатывающая промышленность возросла на девять и три десятых процента». Красиво, даже за душу берёт. Авиа- и судостроение, сказано, взметнулось почти на тридцать процентов. У меня при одной мысли сердце взлетает, как та самая авиация. Но позвольте: я на прошлой неделе хотел навестить тётку в Саратове. Поглядел на цену билета — и полетел. Только не в Саратов, а в глубокую задумчивость. Сижу теперь и думаю: если отрасль так растет, может, это цены у них там тренируются в высшем пилотаже?

Приятель поморщился, но промолчал.

— Дальше, — листаю я. — «Выпуск компьютеров и электроники вырос на тринадцать процентов, лекарств — на пятнадцать и шесть». Великолепно. Фармацевтика на подъёме. Это особенно утешает, когда читаешь по утрам газету. Там, знаешь ли, между сводкой о наших победах и статьёй о ненавистной, загнивающей Европе — трогательная история о том, как всем миром собирают эсэмэсками деньги на лечение ребёнка. Болезнь редкая, лекарство — заграничное. Европа, конечно, ужасна, но лекарство отчего-то покупают именно у неё же. Прямо парадокс какой-то: ненавидим, кажется, всей душой, а лечимся — исключительно их гадостями. Я было решил, что наши пятнадцать и шесть процентов как раз покрывают производство этого самого лекарства. Ан нет. СМС-ки, говорят, ещё собирают. Видимо, наши пятнадцать процентов — это что-то другое. Микстура от статистического кретинизма, надо полагать.

Он заерзал, но я продолжал:

— А вот сельское хозяйство. Экспорт, пишут, превысил доходы от продажи оружия. Мы теперь кормим мир, а не воюем. Хлеб, масло, рыба, мясо — всё идёт туда, к просвещенным народам. Пшеницы — горы, растительного масла — реки. Я, как прочитал, немедленно заглянул в собственный кошелёк — проверить. Выяснилось, что покупательная способность моего кошелька давно уехала за границу вместе с экспортным зерном. Остались только крошки.

— Ты передёргиваешь, — обиделся приятель.

— Отнюдь. Вот ещё химическая промышленность подросла, удобрения поставляем за рубеж. Все страны удобряются, только мой подоконник с чахлым фикусом явно не попал в целевую аудиторию. Кстати, о тех, кто не попал. Я тут давеча разговорился со старушкой-соседкой, что живёт напротив. Пенсия у неё такая, что если тратить строго по науке — на хлеб и мыло — можно ещё и не умереть с голоду. Чуть-чуть не умереть. В самый раз — чтобы сидеть и глядеть в потолок. Спрашиваю: «Как, бабушка, жизнь?» А она мне: «Хорошо, милок. Я теперь, как страна наша, — тоже на экспорт работаю. Только внутрь ничего не поступает».

Приятель молчал, а я вошёл во вкус.

— Но позволь, я дойду до самого сочного. Ты вот мне про рост рассказываешь, а я намедни наткнулся в газете на хронику светской жизни. Читаю: депутаты наши, отцы народа, внесли законопроект о чём-то возвышенном — то ли о запрете шелеста листвы в неположенное время, то ли о патриотической маркировке облаков. Чувствуется, люди парят в эмпиреях, далеко от земли. А на земле, в это самое время, гражданин Сидоров выбирает между батоном хлеба и продлением сим-карты, чтобы отправить очередную СМС на спасение младенца. И вот что удивительно: связь, говорят, между депутатом и Сидоровым есть, но исключительно односторонняя. Депутат к Сидорову спускается редко, больше по торжественным случаям — с букетом и фотографом. А Сидоров к депутату вообще не поднимается — канаты, говорят, оборваны. Тяжёлые канаты из чистого золота.

— Ты уж слишком, — осмелился вставить приятель. — При чём тут депутаты?

— При том, что они — зеркало нашей экономической модели. В той же газете, чуть ниже, была заметка о сверхдоходах господ управляющих. Миллер, Сечин — люди серьёзные, капитальные. У них зарплаты и бонусы такие, что если перевести в народную валюту — в хлеб и мыло, — получится, что один их год тянет на несколько тысяч пенсионных жизней. Я подсчитал ради шутки: если бы доходы одного такого господина разложить на нашу соседку-старушку, она бы не то что не умерла с голоду, а воскресла бы, как минимум, и ещё в театр сходила. Но фокус в том, что эти доходы не раскладываются. Они компактно проживают в одном месте, охраняемые тишиной и хорошим забором.

Приятель покраснел, но я не унимался:

— И уж коль скоро мы заговорили о доходах, облечённых в одежды духовного смирения, нельзя не вспомнить «Главпопа» всея Руси. Того самого, что именуют в народе Гундяевым. Я человек не то чтобы богомольный, но к статистике питаю слабость. И вот статистика эта, шёпотком, сообщает о баснословном богатстве духовного пастыря. Часов, говорят, у него коллекция, цена коей сопоставима с бюджетом небольшого райцентра. Апартаменты — такие, что любой олигарх позавидует. И тут меня, простеца, посещает смутное сомнение: помнится, в Писании было что-то про игольное ушко, про верблюда, про богатство и Царствие Небесное. Видимо, с тех пор богословие шагнуло далеко вперёд, и теперь игольное ушко расширили до размеров Рублёвского шоссе. Комфортно проезжает и верблюд, и «Майбах».

В комнате повисла та особенная тишина, какая бывает перед грозой или перед визитом участкового. Приятель смотрел на принесённую бумагу так, будто в ней сидел весь Синод в полном составе, и решал — то ли молиться, то ли кредитоваться.

— Что же делать? — спросил он наконец.

Я вздохнул, погладил фикус, сочувственно кивнул экспортному маслу, уплывающему к чужим берегам, и ответил:

— Жить дальше. А чтобы жить, милый мой, надо помнить одну простую истину. Когда тебе в следующий раз покажут цифры роста, спроси тихо: «Чей именно рост? И на чьих костях?» Если ответа не будет — значит, ты на верном пути. А если ответят: «Народный!» — пошли СМС. Говорят, помогает. Не тебе, конечно, но статистике.

Приятель ушёл, как-то боком, точно стараясь не задеть ни одного угла реальности. А я остался наедине с цифрами. Они сияли в темноте, как риза на патриархе, и так же, как риза, скрывали под собой нечто, о чём вслух говорить не принято.

Е. Дьяков.